Книги с автографами Михаила Задорнова и Игоря Губермана
Подарки в багодарность за взносы на приобретение новой программы портала











Главная    Новости и объявления    Круглый стол    Лента рецензий    Ленты форумов    Обзоры и итоги конкурсов    Диалоги, дискуссии, обсуждения    Презентации книг    Cправочник писателей    Наши писатели: информация к размышлению    Избранные произведения    Литобъединения и союзы писателей    Литературные салоны, гостинные, студии, кафе    Kонкурсы и премии    Проекты критики    Новости Литературной сети    Журналы    Издательские проекты    Издать книгу   
Главный вопрос на сегодня
О новой программе для нашего портала.
Буфет. Истории
за нашим столом
1 июня - международный день защиты детей.
Лучшие рассказчики
в нашем Буфете
Конкурсы на призы Литературного фонда имени Сергея Есенина
Литературный конкурс "Рассвет"
Английский Клуб
Положение о Клубе
Зал Прозы
Зал Поэзии
Английская дуэль
Вход для авторов
Логин:
Пароль:
Запомнить меня
Забыли пароль?
Сделать стартовой
Добавить в избранное
Наши авторы
Знакомьтесь: нашего полку прибыло!
Первые шаги на портале
Правила портала
Размышления
о литературном труде
Новости и объявления
Блиц-конкурсы
Тема недели
Диалоги, дискуссии, обсуждения
С днем рождения!
Клуб мудрецов
Наши Бенефисы
Книга предложений
Писатели России
Центральный ФО
Москва и область
Рязанская область
Липецкая область
Тамбовская область
Белгородская область
Курская область
Ивановская область
Ярославская область
Калужская область
Воронежская область
Костромская область
Тверская область
Оровская область
Смоленская область
Тульская область
Северо-Западный ФО
Санкт-Петербург и Ленинградская область
Мурманская область
Архангельская область
Калининградская область
Республика Карелия
Вологодская область
Псковская область
Новгородская область
Приволжский ФО
Cаратовская область
Cамарская область
Республика Мордовия
Республика Татарстан
Республика Удмуртия
Нижегородская область
Ульяновская область
Республика Башкирия
Пермский Край
Оренбурская область
Южный ФО
Ростовская область
Краснодарский край
Волгоградская область
Республика Адыгея
Астраханская область
Город Севастополь
Республика Крым
Донецкая народная республика
Луганская народная республика
Северо-Кавказский ФО
Северная Осетия Алания
Республика Дагестан
Ставропольский край
Уральский ФО
Cвердловская область
Тюменская область
Челябинская область
Курганская область
Сибирский ФО
Республика Алтай
Алтайcкий край
Республика Хакассия
Красноярский край
Омская область
Кемеровская область
Иркутская область
Новосибирская область
Томская область
Дальневосточный ФО
Магаданская область
Приморский край
Cахалинская область
Писатели Зарубежья
Писатели Украины
Писатели Белоруссии
Писатели Молдавии
Писатели Азербайджана
Писатели Казахстана
Писатели Узбекистана
Писатели Германии
Писатели Франции
Писатели Болгарии
Писатели Испании
Писатели Литвы
Писатели Латвии
Писатели Финляндии
Писатели Израиля
Писатели США
Писатели Канады
Положение о баллах как условных расчетных единицах
Реклама

логотип оплаты

Конструктор визуальных новелл.
Произведение
Жанр: Просто о жизниАвтор: Владимир Борисов (Vladimir)
Объем: 28176 [ символов ]
Мыльные пузыри.
Мыльные пузыри.
 
Проспект, за день, донельзя изнасилованный сотнями тысяч каучуковых автомобильных колес, ближе к вечеру казался уже не таким гордым и прямым как ранним утром. Сейчас, при блеклом свете желто-пыльных фонарей он казался скучным и серым. И точно такими же скучными и серыми казались аляповато украшенные потрескавшейся лепниной стоящие вдоль него некогда чопорные и престижные дома сталинских времен.
Откуда-то сверху, с одного из полу размытого в ранних вечерних сумерках балкона, медленно колыхаясь и дрожа в неверном своем полете, на шероховатый асфальт беззвучно опускались мыльные пузыри, столь хрупкие супротив камня и резины, что казались не реальными и страшно беззащитными. На их, переливающихся бензинными разводами, изогнутых и дрожащих поверхностях, стократно искажаясь в лучшую сторону, отражались и эти пыльные дома, и чахлый кустарник, неровно остриженный пьяным дворником, и с ревом пролетающие мимо автомашины, и большой храм с золоченым куполом и огромными круглыми часами под ним…
- Ну что, есть, кто ни будь еще ко мне на исповедь?-
С усилием, скрывая зевоту, устало произнес в церковный полумрак невысокий, дряхлый уже священник, с редкой бороденкой и полу лысой головой.
Служба уже закончилась, и в храме почти никого не осталось: лишь свечница шмыгая носом, звенела мелочью и шуршала заупокойными записками, да востроносая старуха, вся в черном, скребла шпателем по мрамору пола, отчищая восковые кляксы.
- Да батюшка, есть.-
Раздался из-за соседней колонны глухой, усталый какой-то голос и к протоирею подошел необычайно высокий и совершенно седой худощавый старик.
При колеблющимся свете свечи его седина искрилась ярко-начищенным серебром, что в контрасте с темным, казалось давно и навсегда обожженным солнцем лицом придавала ему вид иконописный, несколько даже раскольнический. И лишь прокуренные его усы и борода, подстриженные на николаевский манер, вносили несколько кокетливую нотку в общую и строгую картину образа этого человека. Одежда старика, невзирая на ветхость и следы явно мужской штопки поражала какой-то больничной чистотой и аккуратностью.
- Мне кажется, я вас уже видел у себя в храме?-
Вглядываясь в лицо старика, спросил священник.
- Впрочем, это не важно. Я вас слушаю…
- Ты прав, Паша. Я уже заходил сюда, лишний раз хотел удостовериться, что это ты.…Хотя напрасно. И одного взгляда было довольно, что бы понять, что ты ни кто иной, как Павел Гулько. А может быть ты сейчас уже и не Гулько, а какой ни будь там Петров..? А может быть уже и не Павел?
- Вы любезнейший,-
проговорил несколько раздраженно священник,
- Пришли на исповедь к настоятелю храма, протоирею Павлу Гулько. Судя по вашим словам, мы с вами некогда были знакомы.…Хотя, -
Он внимательно, слегка сощурясь осмотрел высокую, мосластую фигуру седоволосого и вновь отрицательно качнул головой
– Нет, совершенно точно я вас никогда не видел…
- Да Паша, ты всегда отличался довольно слабенькой памятью на лица. Впрочем, и Святое писание ты запоминал также с большим трудом…
- Да кто же вы, ради всего святого?!-
Вскричал, прервал его священник. Его возглас заметался среди розоватых колон и, уносясь в полумрак церковной росписи купола, удивительным образом возбудил задремавшую было свечницу: спросонья она рассыпала звонкую мелочь и, кряхтя и причитая, полезла под стол.
- Ну что же вы так не сдержанны, дрожащий вы мой, протоирей Павел Гулько?-
Почти не скрывая издевки, спросил седоволосый.
-С вашим – то саном это как-то даже и не вяжется.…Как же вы отче со своей паствой общаетесь, с такими – то слабенькими нервами? Небось, замучили прихожан своими придирками? А Паша, признайся, строг ты, наверное, к людям-то? Чую, непомерно строг. Да и не удивительно это, наверное,- давно уже заметил, кто к себе слишком уж добр, тот людишек обыкновенных страсть как не любит, не жалеет.
Старик закашлялся, сплюнул мокроту в мятый, не свежий носовой платок и отдышавшись продолжил.
- Ты уж прости меня Паша, что я с тобой так запросто, порой даже на ты к тебе обращаюсь. Прости. Просто те двенадцать лет, что я за колючкой провел, нет-нет, да и дадут о себе знать.…Озлобили, знаешь ли…
…Пятнадцать дали, да к счастью батька наш, усатый всесоюзный загнулся. Амнистировали…
- Ты Паша…-
говорящий прикрыл глаза тонкими, темно- полупрозрачными, словно табачные листья веками и будто слепой ощупал свое лицо длинными, нервно - дрожащими пальцами.
- Ты Паша по - большому счету, наверное, и невиновен в этом, в отсидке-то моей, но все равно, как вспомню я ту осень, веру свою наивную во всеобщее Божественное начало и Божескую справедливость, вспомню матушку, супружницу свою Катерину и слезы твои Паша, чистые такие, честные как у ребенка вспомню,- плохо мне становится, муторно на душе. Злобой я переполняюсь, и к тебе Павел, и к властям нашим. Оттого и после амнистии служить не пошел. Какой уж тут Бог, когда в сердце злоба?-
Он замолчал и, прислонившись спиной к колонне, с тоской посмотрел вверх, туда, где на темных, прокопченных фресках, кружились в таинственном полете еле различимые святые, строгие и неподкупные.
Протоирей словно в испуге отшатнулся от старика, его подбородок, явно различимый сквозь редкую бороду мелко и беззащитно задрожал.
:- Ты!? Вы!? Отец Владимир? Живой?
- Да какой я сейчас отец Владимир?-
Старик невесело рассмеялся – беззубые десны на мгновенье обнажились в беззащитной и страшной своей наготе.
Нет больше отца Владимира. Давно уже нет. С осени сорок четвертого как нет…Видимость одна осталось. Оболочка…. Никому не нужный беззубый старик.…Хотя я как не крути, а лет на десять тебя помоложе буду. Давыдов Владимир-это по паспорту, а если по трудовой, то пенсионер – истопник на цтп в Соликамске. И пока еще живой.… А ты Павел, похоже, признал меня? Вспомнил наконец-то молодого дьячка Володеньку…?
-Вспомнил….-
Прошептал протоирей.
- Все вспомнил…
1.
 
…Жара отпускала лишь глубоким вечером, когда на высоком, темно-фиолетовом, украинском небе россыпью загорали удивительно большие и чистые, словно умытые звезды, а свежеиспеченный блин полной луны разве что не качался на золоченом кресте старинной церкви, построенной некогда жившим в этом селе воеводой Сивоконь, прямиком на перекрестке двух наезженных, столбовых дорог.
Легкий туман, неспешно выползающий из темнеющих садов, приносил с собой приторный запах переспевшей дыни, зрелого меда и пересушенного сена. Одуревшая за целый день от давящего зноя собака радостно взбрехнет где-то в пыльных лопухах и вновь умолкнет, сонно прислушиваясь к скрипучим перепевам кузнечиков.
Ночь на Украине осенью особенно хороша в своей быстротечности и непередаваемой красоте звуков и запахов.
Молодой дьячок отец Владимир (до сих пор краснеющий яркой, пунцовой волной, когда к нему обращаются на вы), с сожалением оторвался от спящей своей, еще более юной жены, смуглолицей казачки Катерины и торопливо ополоснувшись у колодца и почти на бегу накинув на себя темную рясу, поспешил в храм.
Воскресную службу полагалось начинать с праздничного колокольного звона, а старик- пономарь уже неделю как свалился с радикулитом,- по хате еле ползает, какие уж тут колокола?
Но Владимиру звонарство не в тягость, напротив, что может быть радостнее, чем извлекать торжественные и праздничные, слышимые за многие версты звуки из холодной, позеленевшей от времени бронзы.
Вот и теперь, торопливо засучив рукава своей, отутюженной Катериной рясы, молодой дьяк уже было взявшийся за толстый конец влажной от росы веревки, с удивлением заметил, как в клубах черноземной пыли и солярных выхлопов к селу неторопливо движется целая колонна угловатых, приземистых танков, с яркими, видимыми издалека черно-белыми крестами на броне.
- Немцы, Господи это же немцы!-
Громко, во весь голос выдохнул Владимир и что было сил, принялся раскачивать многопудовый язык главного, набатного колокола, украшенного по канту старославянской вязью.
Звон поплыл над спящим селом, громкий и тяжко-тревожный, выдергивая из пуховых постелей заспанных мужиков и баб.
Наспех одетый народ бежал к церкви, недоуменно и встревожено задирая к колокольне измятые сном лица, а дьяк все звонил и звонил, лишь изредка бросая взгляд на танки, не спеша, вброд переползающие через мелкую об эту пору речушку.
Когда Владимир, в кровь, содрав ладони о веревку колокола, сбежал с колокольни, легкие машины головной колонны первой танковой дивизии Вермахта уже выстроились большим полукольцом на обширной церковной площади, гусеницами подмяв под себя густые заросли сирени и жимолости, росшие возле церковной ограды.
Из крайней машины, не торопясь и не без определенной грации, выбрался молодой офицер, светлокожий и улыбчивый. Не обращая абсолютно никакого внимания на притихших сельчан, он лениво снял с головы защитный берет с пробковым основанием и, расчесав светлые, жидковатые волосы узкой, черепаховой кости расческой направился к храму.
И в этот самый момент, ошарашенный дьякон, увидел, как на паперть, из широко распахнутых церковных дверей, резных и высоких выходит его, Владимира духовный отец - иерей Павел Гулько, в праздничном одеянии, с золотым крестом поверх рясы и пышным караваем, покоившимся на резном, пасхальном блюде.
Со слезами на глазах, мешая украинские и русские слова, он, торопясь, поведал: как он лично, и все его односельчане натерпелись от притеснений москалей-большевиков, подал немецкому офицеру-танкисту хлеб и заверил его, что вся его паства будет денно и нощно молиться за здравие германского войска-освободителя, принесшего на Украину долгожданный порядок.
Офицер, скорее всего не понявший ни слова из пространных слов иерея, терпеливо выслушал его, и лениво махнув кому-то позади себя черной кожаной перчаткой, прошел в церковь мимо почтительно посторонившегося Павла Гулько.
Подбежавший к священнику танкист-гефрайтер, выхватил у него хлеб вместе с блюдом, и на ходу отщипывая от пропеченного каравая крупные куски, ухмыляясь, вернулся к своему танку.
- Гауптманн не ест белый хлеб. Гауптманн вообще не ест хлеб. Гауптманн бережет фигуру. –
Старательно выговаривая слова и назидательно подняв вверх указательный палец, он передал хлеб кому-то в черный зев люка и, забравшись на броню танка, весело рассмеялся. Пасхальное блюдо, бегло осмотрев, гефрайтер небрежно бросил через плечо, куда-то в заросли лопуха и репейника.
Молчавшие до этого селяне нерешительно рассмеялись, но под грозным взглядом священника быстро притихли и вскоре разошлись по своим хатам.
А немцы, переспав в селе ночь, попарившись в банях и прошвырнувшись по курятникам и бахчам, на следующий день покинули село.
С тех пор, в отношениях дьякона отца Владимира и иерея что-то сломалось. Дьякон, конечно, выполнял все указания своего настоятеля и все так же по воскресеньям звонил в колокола, но той радости как раньше ему уже не приносили ни колокольные перезвоны, ни торжественные церковные службы. Казалось, что в душе этого молодого совсем человека что-то сломалось, и теперь он, встречая своих односельчан, старался как можно скорее отвести взгляд, словно он, Владимир был перед ними в чем-то виноват.
Война плакала кровью где-то под Сталинградом, а здесь, в этом селе с гордым названьем «Червонный партизан», ее словно бы и не было. Германские войска отчего-то обходили его стороной и лишь иногда, на те же платформы, на которых на восток шла боевая техника немцев,
возвращающиеся назад порожними, запасливые хозяйственники Вермахта грузили чернозем, свозимый крестьянами с колхозных некогда полей.
 
2.
 
Осень сорок четвертого года выдалась дождливой. Промокшие вороны с мерзкими криками кружились над черными полями, над гниющим на корню хлебом, над размытыми, мыльными дорогами.
…В село устало входили части Советской армии. Заморенные, по пузо грязные лошади, с трудом вытаскивая из раскисшего чернозема литые колеса пушек с помятыми и рваными защитными щитками, исходили пеной и паром. Промокшие, небритые пехотинцы, с матом и злобно, в раскачку пытались вытолкнуть из грязи, засевшую по самые мосты машину, с установленной на ней «Катюшей».
Тяжелая самоходка, юзом проползшая к храму, остановилась вблизи от кованного церковного заборчика.
Приоткрыв двери из пропахшего ладаном полумрака, торжественно вышел отец Павел и привычно заплакав, поблагодарил родную Красную армию, освободившую село от фашистских гадов.
Майор, выползший из люка, выкурил папиросу, и оценивающе осмотрев кирпичную церковь и стараясь перекричать ревущую и буксующую технику, крикнул подбежавшему лейтенанту:
- Уберите на хер этого болтуна. Мы сейчас эту церквушку на щебень прямой наводкой раздолбаем. Сроки, сроки поджимают. Главком шутить не станет!-
Гулько, под взглядом ухмыляющегося танкиста, приподняв полы рясы, тут же скрылся в серых, отвесно падающих струях дождя.
Майор, спрыгнув с брони машины и уже направляясь куда-то в сторону, бросил высунувшемуся из люка чумазому танкисту:
- Давай Сережа, прямой, бронебойными. Нужно эту кашу битым кирпичом засыпать. Сам видишь, техника встала.-
Ствол самоходки дернулся и начал опускаться.
- …Уйди гад! Ты слышал, что майор сказал!? А ну уйди, сейчас как жахну, одни боты останутся…Товарищ майор, да что же это делается..?-
Сергей, высунувшись из люка почти по пояс, и в сердцах бросил в стоящего на церковном крыльце бледного, расхристанного Владимира каким-то болтом.
Дьякон широко раскрытыми глазами смотрел прямо в черное жерло орудийного ствола, молчал и лишь судорожно сглатывал горькую, тягучую слюну страха.
Струи дождя, извиваясь змейками, стекали с его иконописного лица, смешиваясь со слезами и кровью из прикушенной губы.
Майор, увидев перед церковью молодого священника, судорожно выхватил пистолет, но в последний момент вновь убрал его в потертую рыжую кобуру и устало, облокотившись на церковную ограду, бросил:
- Отставить Сергей. Пригласи-ка сюда особистов…
…- Так значит, ты выжил Володя?-
Старый протоирей жестко, до белизны в костяшках пальцев сжал большой, блеснувший золотом крест.
- Да Паша. Я как это ни странно выжил.-
Устало проговорил Соликамский истопник, и безвольно сгорбившись, направился к выходу.
 
Проспект, за день, донельзя изнасилованный сотнями тысяч каучуковых автомобильных колес, ближе к вечеру казался уже не таким гордым и прямым как ранним утром. Сейчас, при блеклом свете желто-пыльных фонарей он казался скучным и серым. И точно такими же скучными и серыми казались аляповато украшенные потрескавшейся лепниной стоящие вдоль него некогда чопорные и престижные дома сталинских времен.
Откуда-то сверху, с одного из полу размытого в ранних вечерних сумерках балкона, медленно колыхаясь и дрожа в неверном своем полете, на шероховатый асфальт беззвучно опускались мыльные пузыри, столь хрупкие супротив камня и резины, что казались не реальными и страшно беззащитными. На их, переливающихся бензинными разводами, изогнутых и дрожащих поверхностях, стократно искажаясь в лучшую сторону, отражались и эти пыльные дома, и чахлый кустарник, неровно остриженный пьяным дворником, и с ревом пролетающие мимо автомашины, и большой храм с золоченым куполом и огромными круглыми часами под ним…
- Ну что, есть, кто ни будь еще ко мне на исповедь?-
С усилием, скрывая зевоту, устало произнес в церковный полумрак невысокий, дряхлый уже священник, с редкой бороденкой и полу лысой головой.
Служба уже закончилась, и в храме почти никого не осталось: лишь свечница шмыгая носом, звенела мелочью и шуршала заупокойными записками, да востроносая старуха, вся в черном, скребла шпателем по мрамору пола, отчищая восковые кляксы.
- Да батюшка, есть.-
Раздался из-за соседней колонны глухой, усталый какой-то голос и к протоирею подошел необычайно высокий и совершенно седой худощавый старик.
При колеблющимся свете свечи его седина искрилась ярко-начищенным серебром, что в контрасте с темным, казалось давно и навсегда обожженным солнцем лицом придавала ему вид иконописный, несколько даже раскольнический. И лишь прокуренные его усы и борода, подстриженные на николаевский манер, вносили несколько кокетливую нотку в общую и строгую картину образа этого человека. Одежда старика, невзирая на ветхость и следы явно мужской штопки поражала какой-то больничной чистотой и аккуратностью.
- Мне кажется, я вас уже видел у себя в храме?-
Вглядываясь в лицо старика, спросил священник.
- Впрочем, это не важно. Я вас слушаю…
- Ты прав, Паша. Я уже заходил сюда, лишний раз хотел удостовериться, что это ты.…Хотя напрасно. И одного взгляда было довольно, что бы понять, что ты ни кто иной, как Павел Гулько. А может быть ты сейчас уже и не Гулько, а какой ни будь там Петров..? А может быть уже и не Павел?
- Вы любезнейший,-
проговорил несколько раздраженно священник,
- Пришли на исповедь к настоятелю храма, протоирею Павлу Гулько. Судя по вашим словам, мы с вами некогда были знакомы.…Хотя, -
Он внимательно, слегка сощурясь осмотрел высокую, мосластую фигуру седоволосого и вновь отрицательно качнул головой
– Нет, совершенно точно я вас никогда не видел…
- Да Паша, ты всегда отличался довольно слабенькой памятью на лица. Впрочем, и Святое писание ты запоминал также с большим трудом…
- Да кто же вы, ради всего святого?!-
Вскричал, прервал его священник. Его возглас заметался среди розоватых колон и, уносясь в полумрак церковной росписи купола, удивительным образом возбудил задремавшую было свечницу: спросонья она рассыпала звонкую мелочь и, кряхтя и причитая, полезла под стол.
- Ну что же вы так не сдержанны, дрожащий вы мой, протоирей Павел Гулько?-
Почти не скрывая издевки, спросил седоволосый.
-С вашим – то саном это как-то даже и не вяжется.…Как же вы отче со своей паствой общаетесь, с такими – то слабенькими нервами? Небось, замучили прихожан своими придирками? А Паша, признайся, строг ты, наверное, к людям-то? Чую, непомерно строг. Да и не удивительно это, наверное,- давно уже заметил, кто к себе слишком уж добр, тот людишек обыкновенных страсть как не любит, не жалеет.
Старик закашлялся, сплюнул мокроту в мятый, не свежий носовой платок и отдышавшись продолжил.
- Ты уж прости меня Паша, что я с тобой так запросто, порой даже на ты к тебе обращаюсь. Прости. Просто те двенадцать лет, что я за колючкой провел, нет-нет, да и дадут о себе знать.…Озлобили, знаешь ли…
…Пятнадцать дали, да к счастью батька наш, усатый всесоюзный загнулся. Амнистировали…
- Ты Паша…-
говорящий прикрыл глаза тонкими, темно- полупрозрачными, словно табачные листья веками и будто слепой ощупал свое лицо длинными, нервно - дрожащими пальцами.
- Ты Паша по - большому счету, наверное, и невиновен в этом, в отсидке-то моей, но все равно, как вспомню я ту осень, веру свою наивную во всеобщее Божественное начало и Божескую справедливость, вспомню матушку, супружницу свою Катерину и слезы твои Паша, чистые такие, честные как у ребенка вспомню,- плохо мне становится, муторно на душе. Злобой я переполняюсь, и к тебе Павел, и к властям нашим. Оттого и после амнистии служить не пошел. Какой уж тут Бог, когда в сердце злоба?-
Он замолчал и, прислонившись спиной к колонне, с тоской посмотрел вверх, туда, где на темных, прокопченных фресках, кружились в таинственном полете еле различимые святые, строгие и неподкупные.
Протоирей словно в испуге отшатнулся от старика, его подбородок, явно различимый сквозь редкую бороду мелко и беззащитно задрожал.
:- Ты!? Вы!? Отец Владимир? Живой?
- Да какой я сейчас отец Владимир?-
Старик невесело рассмеялся – беззубые десны на мгновенье обнажились в беззащитной и страшной своей наготе.
Нет больше отца Владимира. Давно уже нет. С осени сорок четвертого как нет…Видимость одна осталось. Оболочка…. Никому не нужный беззубый старик.…Хотя я как не крути, а лет на десять тебя помоложе буду. Давыдов Владимир-это по паспорту, а если по трудовой, то пенсионер – истопник на цтп в Соликамске. И пока еще живой.… А ты Павел, похоже, признал меня? Вспомнил наконец-то молодого дьячка Володеньку…?
-Вспомнил….-
Прошептал протоирей.
- Все вспомнил…
1.
 
…Жара отпускала лишь глубоким вечером, когда на высоком, темно-фиолетовом, украинском небе россыпью загорали удивительно большие и чистые, словно умытые звезды, а свежеиспеченный блин полной луны разве что не качался на золоченом кресте старинной церкви, построенной некогда жившим в этом селе воеводой Сивоконь, прямиком на перекрестке двух наезженных, столбовых дорог.
Легкий туман, неспешно выползающий из темнеющих садов, приносил с собой приторный запах переспевшей дыни, зрелого меда и пересушенного сена. Одуревшая за целый день от давящего зноя собака радостно взбрехнет где-то в пыльных лопухах и вновь умолкнет, сонно прислушиваясь к скрипучим перепевам кузнечиков.
Ночь на Украине осенью особенно хороша в своей быстротечности и непередаваемой красоте звуков и запахов.
Молодой дьячок отец Владимир (до сих пор краснеющий яркой, пунцовой волной, когда к нему обращаются на вы), с сожалением оторвался от спящей своей, еще более юной жены, смуглолицей казачки Катерины и торопливо ополоснувшись у колодца и почти на бегу накинув на себя темную рясу, поспешил в храм.
Воскресную службу полагалось начинать с праздничного колокольного звона, а старик- пономарь уже неделю как свалился с радикулитом,- по хате еле ползает, какие уж тут колокола?
Но Владимиру звонарство не в тягость, напротив, что может быть радостнее, чем извлекать торжественные и праздничные, слышимые за многие версты звуки из холодной, позеленевшей от времени бронзы.
Вот и теперь, торопливо засучив рукава своей, отутюженной Катериной рясы, молодой дьяк уже было взявшийся за толстый конец влажной от росы веревки, с удивлением заметил, как в клубах черноземной пыли и солярных выхлопов к селу неторопливо движется целая колонна угловатых, приземистых танков, с яркими, видимыми издалека черно-белыми крестами на броне.
- Немцы, Господи это же немцы!-
Громко, во весь голос выдохнул Владимир и что было сил, принялся раскачивать многопудовый язык главного, набатного колокола, украшенного по канту старославянской вязью.
Звон поплыл над спящим селом, громкий и тяжко-тревожный, выдергивая из пуховых постелей заспанных мужиков и баб.
Наспех одетый народ бежал к церкви, недоуменно и встревожено задирая к колокольне измятые сном лица, а дьяк все звонил и звонил, лишь изредка бросая взгляд на танки, не спеша, вброд переползающие через мелкую об эту пору речушку.
Когда Владимир, в кровь, содрав ладони о веревку колокола, сбежал с колокольни, легкие машины головной колонны первой танковой дивизии Вермахта уже выстроились большим полукольцом на обширной церковной площади, гусеницами подмяв под себя густые заросли сирени и жимолости, росшие возле церковной ограды.
Из крайней машины, не торопясь и не без определенной грации, выбрался молодой офицер, светлокожий и улыбчивый. Не обращая абсолютно никакого внимания на притихших сельчан, он лениво снял с головы защитный берет с пробковым основанием и, расчесав светлые, жидковатые волосы узкой, черепаховой кости расческой направился к храму.
И в этот самый момент, ошарашенный дьякон, увидел, как на паперть, из широко распахнутых церковных дверей, резных и высоких выходит его, Владимира духовный отец - иерей Павел Гулько, в праздничном одеянии, с золотым крестом поверх рясы и пышным караваем, покоившимся на резном, пасхальном блюде.
Со слезами на глазах, мешая украинские и русские слова, он, торопясь, поведал: как он лично, и все его односельчане натерпелись от притеснений москалей-большевиков, подал немецкому офицеру-танкисту хлеб и заверил его, что вся его паства будет денно и нощно молиться за здравие германского войска-освободителя, принесшего на Украину долгожданный порядок.
Офицер, скорее всего не понявший ни слова из пространных слов иерея, терпеливо выслушал его, и лениво махнув кому-то позади себя черной кожаной перчаткой, прошел в церковь мимо почтительно посторонившегося Павла Гулько.
Подбежавший к священнику танкист-гефрайтер, выхватил у него хлеб вместе с блюдом, и на ходу отщипывая от пропеченного каравая крупные куски, ухмыляясь, вернулся к своему танку.
- Гауптманн не ест белый хлеб. Гауптманн вообще не ест хлеб. Гауптманн бережет фигуру. –
Старательно выговаривая слова и назидательно подняв вверх указательный палец, он передал хлеб кому-то в черный зев люка и, забравшись на броню танка, весело рассмеялся. Пасхальное блюдо, бегло осмотрев, гефрайтер небрежно бросил через плечо, куда-то в заросли лопуха и репейника.
Молчавшие до этого селяне нерешительно рассмеялись, но под грозным взглядом священника быстро притихли и вскоре разошлись по своим хатам.
А немцы, переспав в селе ночь, попарившись в банях и прошвырнувшись по курятникам и бахчам, на следующий день покинули село.
С тех пор, в отношениях дьякона отца Владимира и иерея что-то сломалось. Дьякон, конечно, выполнял все указания своего настоятеля и все так же по воскресеньям звонил в колокола, но той радости как раньше ему уже не приносили ни колокольные перезвоны, ни торжественные церковные службы. Казалось, что в душе этого молодого совсем человека что-то сломалось, и теперь он, встречая своих односельчан, старался как можно скорее отвести взгляд, словно он, Владимир был перед ними в чем-то виноват.
Война плакала кровью где-то под Сталинградом, а здесь, в этом селе с гордым названьем «Червонный партизан», ее словно бы и не было. Германские войска отчего-то обходили его стороной и лишь иногда, на те же платформы, на которых на восток шла боевая техника немцев,
возвращающиеся назад порожними, запасливые хозяйственники Вермахта грузили чернозем, свозимый крестьянами с колхозных некогда полей.
 
2.
 
Осень сорок четвертого года выдалась дождливой. Промокшие вороны с мерзкими криками кружились над черными полями, над гниющим на корню хлебом, над размытыми, мыльными дорогами.
…В село устало входили части Советской армии. Заморенные, по пузо грязные лошади, с трудом вытаскивая из раскисшего чернозема литые колеса пушек с помятыми и рваными защитными щитками, исходили пеной и паром. Промокшие, небритые пехотинцы, с матом и злобно, в раскачку пытались вытолкнуть из грязи, засевшую по самые мосты машину, с установленной на ней «Катюшей».
Тяжелая самоходка, юзом проползшая к храму, остановилась вблизи от кованного церковного заборчика.
Приоткрыв двери из пропахшего ладаном полумрака, торжественно вышел отец Павел и привычно заплакав, поблагодарил родную Красную армию, освободившую село от фашистских гадов.
Майор, выползший из люка, выкурил папиросу, и оценивающе осмотрев кирпичную церковь и стараясь перекричать ревущую и буксующую технику, крикнул подбежавшему лейтенанту:
- Уберите на хер этого болтуна. Мы сейчас эту церквушку на щебень прямой наводкой раздолбаем. Сроки, сроки поджимают. Главком шутить не станет!-
Гулько, под взглядом ухмыляющегося танкиста, приподняв полы рясы, тут же скрылся в серых, отвесно падающих струях дождя.
Майор, спрыгнув с брони машины и уже направляясь куда-то в сторону, бросил высунувшемуся из люка чумазому танкисту:
- Давай Сережа, прямой, бронебойными. Нужно эту кашу битым кирпичом засыпать. Сам видишь, техника встала.-
Ствол самоходки дернулся и начал опускаться.
- …Уйди гад! Ты слышал, что майор сказал!? А ну уйди, сейчас как жахну, одни боты останутся…Товарищ майор, да что же это делается..?-
Сергей, высунувшись из люка почти по пояс, и в сердцах бросил в стоящего на церковном крыльце бледного, расхристанного Владимира каким-то болтом.
Дьякон широко раскрытыми глазами смотрел прямо в черное жерло орудийного ствола, молчал и лишь судорожно сглатывал горькую, тягучую слюну страха.
Струи дождя, извиваясь змейками, стекали с его иконописного лица, смешиваясь со слезами и кровью из прикушенной губы.
Майор, увидев перед церковью молодого священника, судорожно выхватил пистолет, но в последний момент вновь убрал его в потертую рыжую кобуру и устало, облокотившись на церковную ограду, бросил:
- Отставить Сергей. Пригласи-ка сюда особистов…
…- Так значит, ты выжил Володя?-
Старый протоирей жестко, до белизны в костяшках пальцев сжал большой, блеснувший золотом крест.
- Да Паша. Я как это ни странно выжил.-
Устало проговорил Соликамский истопник, и безвольно сгорбившись, направился к выходу.
Copyright: Владимир Борисов (Vladimir), 2008
Свидетельство о публикации №164595
ДАТА ПУБЛИКАЦИИ: 18.04.2008 15:22

Зарегистрируйтесь, чтобы оставить рецензию или проголосовать.
Устав, Положения, документы для приема
Билеты МСП
Форум для членов МСП
Состав МСП
"Новый Современник"
Планета Рать
Региональные отделения МСП
"Новый Современник"
Литературные объединения МСП
"Новый Современник"
Льготы для членов МСП
"Новый Современник"
Реквизиты и способы оплаты по МСП, издательству и порталу
Организация конкурсов и рейтинги
Литературные объединения
Литературные организации и проекты по регионам России

Как стать автором книги всего за 100 слов
Положение о проекте
Общий форум проекта